Navespro.ru

Томас Манн “Смерть в Венеции”

25.05.2012

"Он лежал,вытянувшись во весь рост, по грудь закутанный в купальную простыню,
точеной рукой опершись оземь и подбородком уткнувшись в кулачок. Тот,
которого звали "Яшу", прикорнул возле, всячески его обхаживал, и,
казалось, не было на свете ничего обольстительнее той улыбки, которая
мелькала на губах и в глазах этого любимца богов, когда он взглядывал на
своего вассала. Он стоял у самой воды, один, в стороне от своих близких,
совсем подле Ашенбаха, стоял прямо, заложив руки за голову, медленно
раскачиваясь, и мечтал, заглядевшись на синеву, а мелкие волны, набегая,
брызгали пеной в его ступни. Медвяные волосы мальчика кольцами вились на
висках и на затылке, солнце подсвечивало чуть приметный пушок между
лопаток, изящный абрис ребер и гармоническая линия груди проступали сквозь
ткань простыни; под мышками у него была гладкая впадинка, как у статуи,
кожа под коленями блестела, и голубоватые жилки, казалось, говорили о том,
что это тело сотворено из необычно прозрачного вещества. Какой отбор
кровей, какая точность мысли были воплощены в этом юношески совершенном
теле!"

"Ибо только красота, мой Федр, достойна любви и в то же время
зрима; она, запомни это, единственная форма духовного, которую мы можем
воспринять через чувства и благодаря чувству - стерпеть. Подумай, что
сталось бы с нами, если б все божественное, если бы разум, истина и
добродетель являлись нам в чувственном обличье? Разве мы не изошли бы, не
сгорели бы от любви, как некогда Семела перед Зевсом? Итак, красота - путь
чувственности к духу"

"Внезапно ему захотелось писать. Правда, говорят, что Эрот
любит праздность, для нее только и создан. Но в этой точке кризиса
возбуждение раненного его стрелой обернулось творчеством. Повод,
собственно говоря, безразличен. Потребность открыто и весомо высказаться о
значительной, жгучей проблеме культуры и вкуса завладела его интеллектом,
так сказать, догнала беглеца. Предмет был ему знаком, был составной частью
его бытия; желание, чтобы он заблистал в свете его слова, сделалось вдруг
непреодолимым. К нему присоединилось второе - работать в присутствии
Тадзио, взять за образец облик мальчика, принудить свой стиль следовать за
линиями этого тела, представлявшегося ему богоподобным, и вознести его
красоту в мир духа, как некогда орел вознес в эфир троянского пастуха.
Блаженство слова никогда не было ему сладостнее, никогда он так ясно не
ощущал, что Эрот присутствует в слове, как в эти опасно драгоценные часы,
когда он, под тентом, за некрашеным столом, видя перед собой своего идола,
слыша музыку его голоса, формировал по образцу красоты Тадзио свою прозу"

"и в эту секунду Тадзио улыбнулся: губы его медленно раскрылись, и он улыбнулся доверчивой,
говорящей, пленительной и откровенной улыбкой. Это была улыбка Нарцисса,
склоненного над прозрачной гладью воды, та от глубины души идущая
зачарованная, трепетная улыбка, с какой он протягивает руки к отображению
собственной красоты, - чуть-чуть горькая из-за безнадежности желания
поцеловать манящие губы своей тени, кокетливая, любопытная, немножко
вымученная, завороженная и завораживающая.
Тот, кому она предназначалась, унес ее с собою как дар, судящий беду.
Ашенбах был так потрясен, что бежал от света террасы и сада в темноту, в
дальний угол парка. Странные слова, укоры, гневные и нежные, срывались с
его губ: "Ты не должен так улыбаться! Пойми же, никому нельзя так
улыбаться!"