Тишина

25.05.2012

Это случилось в долгую ночь перед битвой. На следующий день нам предстояло взять высоту у маленькой деревеньки Бегунки. Была примерно середина войны. Мирная жизнь вспоминалась в легкой дымке и с грустной усмешкой. При воспоминаниях в груди щемило, и глаза начинали предательски чесаться, готовые взорваться долгими слезами. Впрочем, было очевидно, что слезы эти не могли привести к облегчению. В тишине этой ночи вряд ли кто-то мог бы их услышать – ни на земле ни в небесах не было ушей, готовых обратиться к этому крику откуда-то из района деревеньки Бегунки, что лежит в доброй сотне километров от большой дороги и в многих месяцах от мирной жизни.

Я вышел из блиндажа покурить, лунный свет мягко освещал деревеньку, которая лежала от нас в нескольких километрах как на ладони и казалась издали и при мягком лунном освещении столь мирной, столь манящей теплыми огнями уютных добротных домов.

Хотелось перенестись вон в тот дом, что на окраине, и оказаться в кругу семьи, внезапно созданной моим воображением – женой, которая хозяйничала у плиты, замешивая полными мягкими руками тесто, и сыном, который тихо спал в люльке. И от этой люльки и теста и полных мягких рук и запаха дома кружилась голова, и подкашивались ноги, и счастье такое простое и такое человеческое наполняло все мое существо.

Я еще раз вдохнул терпкий дым крепких армейских сигарет и отогнал от себя эти сладкие фантазии, в них был слишком явно выражен привкус обмана, миража, приторный и лишь усиливающий жажду. Уже много месяцев я как мог бежал от реальности войны – от постоянного риска и потерь, от одиночества, от чувства отсутствия смысла всей этой бесконечной борьбы. Я бежал от реальности как умел – на стоянках пил горькую с товарищами, в блиндажах, палатках и на постое создавал маленький дом: заводил старый патефон, который вечно таскал с собой, доставал из вещмешка пластмассовую вазочку, в которую собирал немного полевых цветов, к вазочке приставлял потертую фотокарточку, из которой на меня смотрели лица давно прошедшей жизни. Другой жизни. Было ли это – тепло домашнего очага, смеющиеся, разгоряченные, увлеченные лица друзей и любимых? Не приснилось ли?

Я бросил окурок на землю, наступил на тлеющий огонек, и вдохнул полной грудью – только что прошел дождь, и воздух был напоен ароматами земли и луговой травы. А вокруг разливалась тишина. Рядом не было никого и ничего, что могло бы эту тишину разрушить. Хотелось закричать, но это было бесполезно, тот крик утонул бы в тишине, разбился об нее, не оставив следа. Хотелось убежать. Но было бесполезно бежать от этой тишины, она была везде, она наваливалась и заливала все пространство внутри и снаружи. Горячо, страстно захотелось пожалеть себя, убаюкать в колыбельки, нашептать слов, любых слов, лишь бы малыш поверил и заснул. Слезы подступили комком к горлу, но было понятно, что слезы эти не принесут облегчения, они оставят такой же привкус миража и обмана как и фантазии. Каждодневные попытки разрушать эту тишину наконец-то со всей отчетливостью обозначили свою тщетность. Я перестал метаться.

И в этот момент меня отпустило. Все дергание, панические попытки заглушить ее звучание, все прекратилось в миг. И я услышал ее.

Кто знал, суждено ли мне было пережить следующий день. Тишина не собиралась меня обнадеживать. Кто знал, обретется ли во всем этом смысл. Тишина не собиралась мне в награду за смелость встретить ее лицом к лицу, выдать надежду на наличие смысла. Она не нашептывала обещаний. Она не убаюкивала. Не создавала надежд. Не обещала избавления. В ней не был места жалости. Не было сравнений с тем, что было, не было горечи утрат и сладости надежд. Не было ничего, чем я был заполнен за миг до этого. И в этот миг, когда все это оставило меня, мир взорвался. Меня не осталось. И появился мир.

С тех пор я слышу ее. Давно закончилась война. Раны зажили. В моем доме горит очаг, и царят запахи, от которых кругом идет голова. Жена качает в колыбели сына. Я выхожу один на террасу нашего загородного дома. Я слышу ее во всем.