После беды.

25.05.2012

Как это обычно и бывает, ничто не предвещало, ниоткуда не ждали, а внезапно грянуло, аккуратно по закону жанра — прекрасным летним утром. Время действия 28 июня 2011 года, место действия кухня в сельском доме.

Всю ночь нас баюкали грозы, а утром, вынырнув навстречу улыбкам солнца, мама и ее шилопопый годовасик отправились на кухню ставить чайник, несколько минут спустя я плюхнула чайный пакетик в большую чашку (заваривать нормальный чай поленилась) и залила его кипятком, чашку же поставила на столешницу кухонного гарнитура и рванула в зал убрать таз с водой прежде, чем до него доберется сын. И вот тогда я услышала его крик. Пронзительный, страшный, крик боли и ужаса.

Молодые и будущие родители! Никогда и не в коем случае нельзя недооценивать своих детей, от них можно ожидать абсолютно всего, даже невозможного! Разве я могла хоть на миг предположить, что мой годовалый сын способен дернуть за дверцу кухонного шкафа с такой силой, что этот шкаф-секция, отнюдь не пустой и настолько высокий, что ребенок не доставал до столешницы даже на цыпочках вытянутой ручкой, качнется и полная чашка, стоявшая почти на середине столешницы, слетит вниз, опрокинувшись на ребенка. Не могла. Шкаф стоял надежно, внутри лежали полмешка сахара, сепаратор и еще много вещей, но... Все случилось, как случилось.

Время исчезло. Секунды, доли секунд, неважно... Содрать футболку с ребенка, сунуть его под холодную воду, позвать на помощь соседей. Секунды, доли секунд. Вызвали скорую из райцентра, на раны пшикнули «Алазоль», позвонить мужу и маме.,Врачи скорой помощи сделали обезболивающий укол и увезли нас в больницу в райцентр. Скажу прямо, я туда не собиралась, но врачи сказали, что у ребенка болевой шок и везти его прямиком в областной центр очень опасно.

Тридцать километров до больницы, бесконечное ожидание в приемном покое (чем приемный покой отличается от вечного? В приемном ждать дольше), еще укол, на раны марля с фурацилином и новокаином. Палата в хирургии ужасна. В маленькой комнате девять узких кроватей, расстояние между ними сантиметров 30, не больше, все заняты больными женщинами, бабушками и прабабушками по возрасту, все лежат кто с чем: у кого почки, у кого гинекология... Кислорода ни грамма, вместо матраса сетка. Одна бабуля сразу начала сюсюкать с успокоившимся от обезболивающего ребенком и причитать: «Ой, да как же тебе глазки-то не выжгло!»

Возможно, иногда люди говорят плохое, чтобы отвести беду, обмануть ее, «сглазить наоборот», но порой мне начинает казаться, что некоторые люди подсознательно хотят, чтобы тебе было хуже : чем сильнее тебя пожалеют, тем лучше себя почувствуют, вот, мол, какой я хороший и благородный. Еще и упрекнут, мол, мать такая-сякая. Если у вас вдруг зачесался язык для упрека, настоятельно рекомендую его прикусить: никто не переживает ситуацию сильнее, больнее и страшнее, чем мать, и никто не винит себя больше, чем она сама, хотя не всегда ее вина очевидна — будь я вшаге от него, а не в пяти, разве бы это что-нибудь изменило? Это ведь не оставленная на полу кастрюля кипятка, и не брошенная на низкой табуретке бутылка уксуса, казалось бы, где найти место для горячей чашки более безопасное?! Да и те люди, кто говорит, что с детей нельзя спускать глаз ни на секунду, либо не знают, что такое дети, либо давно и прочно об этом забыли, как и о том, что мамам тоже надо есть, пить, умываться, ходить в туалет и делать домашнюю работу.

Дались ей наши глазки! Тут, как водится, тетки хором начали галдеть, припоминая все известные им случаи детских ожогов, большей частью, разумеется, с летальным исходом и мне стало бы еще хуже, если бы это было возможно. Продолжалось это недолго: приехал муж, мы написали расписку и рванули сквозь ливень в город: находится здесь было невозможно, а лечить нас собирались фурацилиновыми примочками, «Пантенолом» и все.

Сто двадцать километров. Ливень. Спящий на руках ребенок. Липецк. Солнце. Хирург сказал, что ожог примерно 15% тела и с таким надо в реанимацию. Вымолили отделение: в реанимацию мам не пускают, а разве я могла допустить, чтобы мой грудной малыш лежал там в кроватке один под лошадиной дозой димедрола, чтоб не орал или кричащий до полного бессилия?! Тем более, после обезболивания выспавшийся сын уже начал играть и вовсю просился на ручки то к папе, то к бабушке, Мне показалось, что в реанимацию рано.

Три дня капельниц. Катетер и лангетка на ножке. Рвота. Жалобное хныканье. Температура. Таблетки. Перевязки. На четвертый день мой малыш попросился топать ножками и немного поел взрослой еды. Топал он очень неуверенно, пошатываясь и спотыкаясь, но уже сердито отталкивал мои страхующие руки.

На пятый день мой сын превратился в любимца отделения и получил прозвище Цыпленок. Он ходил слегка отставив ручонки назад, как маленький птенчик крылышки, смотрел на все большими синими глазами, лепетал и жизнерадостно улыбался во весь рот медсестрам, мамочкам и маленьким пациенткам,

Выздоровление шло быстро, но дядя доктор умудрился таки однажды напугать нас до седых волос, причем на пустом месте. Шок снял один единственный телефонный звонок другу в Воронеж. На седьмой день я перестала давать ребенку таблетки: мальчика на соседней койке после трех недель лечения мучили жесткие приступы панкреатита, а препараты нам давали одни и те же. Вообще, больничка — это отдельный разговор, так что выписку я выдрала из доктора едва ли не зубами и когтями. Теперь мы наслаждаемся домашним уютом и выздоравливаем еще быстрее, осталось три болячки общей площадью в полтора спичечного коробка и новая розовая кожица подчеркивает шоколадный деревенский загар.В общем, бодры, веселы и бесконечно благодарны тем, кто нас поддерживал эти жуткие две недели.