Поиграй со мной, В.

25.05.2012

Скоро кончится август, уже скоро. Я стараюсь пореже отводить глаза от монитора, побыстрее бежать от работы до дома, плотнее, как воскресным утром в одеяло, укутываться в дела, громче смеяться и пускаться в пространные диалоги с малознакомыми людьми. Я знаю, что стоит мне хоть на секунду замешкаться, зазеваться, замолчать – случится это. Где-то «между августом и сентябрем» реальность истончается настолько, что запросто можно провалиться в игру. Некоторые склонны называть это чудом; мне же почему-то кажется, что это другая игра. Я знаю, что стоит мне только попасть туда ногой, рукой, взглядом – мне будет трудно вернуться. Это бедная Алиса рвалась обратно из Зазеркалья; хотя, очень вероятно, что все это взрослая ложь. Когда я был ребенком, я часто ощупывал зеркало, в надежде, что оно пойдет рябью, и мне можно будет войти.

Дом из белых плиток

Мне было около пяти лет, когда мы приехали в город А. Моя семья поселилась в огромном – по представлениям того времени – девятиэтажном доме. Дом был примечателен не столько высотой – что, в общем-то, и тогда было не редкостью, а, во-первых, неимоверной длиной, так что дети, живущие в первом подъезде вполне могли не знать детей из последнего, что, согласитесь, о многом говорит, и, во-вторых, фактурой – дом был облицован мелкой белой и голубой мозаичной плиткой. Дом этот и сейчас известен всему городу А как «Китайская Стена».

игры с взрослыми

Помимо плиток, которые очень интересно было отковыривать и хранить для неизвестных детских нужд, дом был примечателен длинными балконами-лоджиями. Собственно, двери квартир выходили на такие балкончики, которые фактически заменяли лестничные клетки, и, получалось, что у нескольких семей имеется общий балкон. Нашими соседями были ингушская семья с многочисленными сыновьями, одного из которых я запомнила надолго, и старая казашка, художница по керамике. Наверное, она была не такая уж и старая, но одевалась как настоящая апашка – длинные юбки, темно-красный бархатный жилет, на голову хитрым тюрбаном наматывала белый платок, и хромала. Квартира у нее была огромная, но похожая на уютную нору – войлочные коврики, подушечки, одеяльца и накидушки, сшитые из разноцветных кусков ткани. И везде расписные тарелки, пиалушки, чайнички. Мне как-то разрешили раскрасить пару тарелок, и вернули их уже обожженными. Тогда это мне показалось чудом и самой увлекательной игрой.

За хромоту и странные одежды соседские дети считали мою соседку ведьмой. На самом деле, она была доброй волшебницей. Просто это было не сразу заметно.

Со вторым моим соседом мы поиграли всего один раз. Вероятно, это была взрослая игра – потому что сажать на колени маленьких девочек и играть в них как в куклы моим ровесникам в голову не приходило. Но, к моему большому облегчению, наша игра не зашла далеко; моя явившаяся бабушка запретила эту игру… по крайней мере, на ближайшие лет десять.

Недалеко от дома был сквер, где нам было разрешено гулять. В сквере росло странное дерево-цветок бульданеш. Бульданеш цвел белыми шапками цветов, которые хорошо было нарезать, принести домой и поставить в вазу: ветки очень долго стояли, не осыпаясь. Еще в сквере росли красные цветы-петушки, и была большая пустая поляна, на которой ничего не росло, и хорошо было играть в фрисби – тогда эта игра на свежем воздухе пользовалась бешеной популярностью. У меня была чудесная ярко-розовая тарелка с голубой каймой, которую мы с моей тогдашней подружкой с шестого этажа, Оксаной, могли кидать часами. Оксана была немкой; тогда было не очень понятно, что это значит, но она была хороша, как немецкая кукла: с рыжими косичками, розовощекая и голубоглазая, в нарядных платьицах. У нее был чемодан платьев, целый собственный чемодан платьев! Кажется, отец Оксаны был военным, и то ли служил в Германии, то ли был оттуда родом; сейчас уже не вспомню, да и не важно.

Кидать тарелку с Оксаной было хорошо. Особенно хорошо – воскресным утром, часов в 9, когда собачники уже увели по домам своих мопсов, а молодые мамашки еще не вывели младенцев. Тогда еще можно было поискать, пока не затоптали, на поляне следы летающей тарелки – большой, настоящей, инопланетной; что она прилетает в наш сквер, и садится прямо на поляну, было доподлинно известно. Или закрыть глаза и бросить нашу маленькую летающую тарелку так высоко в небо, как только возможно, и, когда она упадет на землю, быстро добежать, и уткнуться носом в траву в том месте, где она упала. Трава пахла то грибами, то чем-то сладким и цветочным, то клубничным вареньем, то горьким рижским бальзамом. По запаху можно было попытаться угадать, что будет на обед – ненавистные голубцы или терпимые макароны (Андерсен, прЕвед, «горшочек, вари! ») или угадать ближайшее будущее: например, принесут ли родители с работы что-нибудь интересное, или зайдет ли в наш двор некий А. Механизм такого гадания я сейчас уже помню слабо (т.е., чем пах приход вышеупомянутого А), но система работала без сбоев. То, что тыкаться носом в сыру-землю не самое полезное и гигиеничное занятие, тогда в голову не приходило. Хотя, между 5 и 6стью годами это, наверное, простительно.