Ночью

Ужин кончился. Глебов неторопливо вылизал миску, тщательно сгреб со
стола хлебные крошки в левую ладонь и, поднеся ее ко рту, бережно слизал
крошки с ладони. Не глотая, он ощущал, как слюна во рту густо и жадно
обволакивает крошечный комочек хлеба. Глебов не мог бы сказать, было ли
это вкусно. Вкус – это что-то другое, слишком бедное по сравнению с этим
страстным, самозабвенным ощущением, которое давала пища. Глебов не
торопился глотать: хлеб сам таял во рту, и таял быстро.

Ввалившиеся, блестящие глаза Багрецова неотрывно глядели Глебову в
рот – не было ни в ком такой могучей воли, которая помогла бы отвести
глаза от пищи, исчезающей во рту другого человека. Глебов проглотил
слюну, и сейчас же Багрецов перевел глаза к горизонту – на большую
оранжевую луну, выползавшую на небо.

– Пора, – сказал Багрецов.

Они молча пошли по тропе к скале и поднялись на небольшой уступ,
огибавший сопку; хоть солнце зашло недавно, камни, днем обжигавшие
подошвы сквозь резиновые галоши, надетые на босу ногу, сейчас уже были
холодными. Глебов застегнул телогрейку. Ходьба не грела его.

– Далеко еще? – спросил он шепотом.

– Далеко, – негромко ответил Багрецов.

Они сели отдыхать. Говорить было не о чем, да и думать было не о чем
– все было ясно и просто. На площадке, в конце уступа, были кучи
развороченных камней, сорванного, ссохшегося мха.

– Я мог бы сделать это и один, – усмехнулся Багрецов, – но вдвоем веселее. Да и для старого приятеля...

Их привезли на одном пароходе в прошлом году. Багрецов остановился.

– Надо лечь, увидят.

Они легли и стали отбрасывать в сторону камни. Больших камней,
таких, чтобы нельзя было поднять, переместить вдвоем, здесь не было,
потому что те люди, которые набрасывали их сюда утром, были не сильнее
Глебова.

Багрецов негромко выругался. Он оцарапал палец, текла кровь. Он
присыпал рану песком, вырвал клочок ваты из телогрейки, прижал – кровь
не останавливалась.

– Плохая свертываемость, – равнодушно сказал Глебов.

– Ты врач, что ли? – спросил Багрецов, отсасывая кровь.

Глебов молчал. Время, когда он был врачом, казалось очень далеким.
Да и было ли такое время? Слишком часто тот мир за горами, за морями
казался ему каким-то сном, выдумкой. Реальной была минута, час, день от
подъема до отбоя – дальше он не загадывал и не находил в себе сил
загадывать. Как и все.

Он не знал прошлого тех людей, которые его окружали, и не
интересовался им. Впрочем, если бы завтра Багрецов объявил себя доктором
философии или маршалом авиации, Глебов поверил бы ему, не задумываясь.
Был ли он сам когда-нибудь врачом? Утрачен был не только автоматизм
суждений, но и автоматизм наблюдений. Глебов видел, как Багрецов
отсасывал кровь из грязного пальца, но ничего не сказал. Это лишь
скользнуло в его сознании, а воли к ответу он в себе найти не мог и не
искал. То сознание, которое у него еще оставалось и которое, возможно,
уже не было человеческим сознанием, имело слишком мало граней и сейчас
было направлено лишь на одно – чтобы скорее убрать камни.

– Глубоко, наверно? – спросил Глебов, когда они улеглись отдыхать.

– Как она может быть глубокой? – сказал Багрецов. И Глебов
сообразил, что он спросил чепуху и что яма действительно не может быть
глубокой.

– Есть, – сказал Багрецов.

Он дотронулся до человеческого пальца. Большой палец ступни
выглядывал из камней – на лунном свету он был отлично виден. Палец был
не похож на пальцы Глебова или Багрецова, но не тем, что был
безжизненным и окоченелым, – в этом-то было мало различия. Ногти на этом
мертвом пальце были острижены, сам он был полнее и мягче глебовского.
Они быстро откинули камни, которыми было завалено тело.

– Молодой совсем, – сказал Багрецов. Вдвоем они с трудом вытащили труп за ноги.

– Здоровый какой, – сказал Глебов, задыхаясь.

– Если бы он не был такой здоровый, – сказал Багрецов, – его
похоронили бы так, как хоронят нас, и нам не надо было бы идти сюда
сегодня.

Они разогнули мертвецу руки и стащили рубашку.

– А кальсоны совсем новые, – удовлетворенно сказал Багрецов.

Стащили и кальсоны. Глебов запрятал комок белья под телогрейку.

– Надень лучше на себя, – сказал Багрецов.

– Нет, не хочу, – пробормотал Глебов.

Они уложили мертвеца обратно в могилу и закидали ее камнями.

Синий свет взошедшей луны ложился на камни, на редкий лес тайги,
показывая каждый уступ, каждое дерево в особом, не дневном виде. Все
казалось по-своему настоящим, но не тем, что днем. Это был как бы
второй, ночной, облик мира.

Белье мертвеца согрелось за пазухой Глебова и уже не казалось чужим.

– Закурить бы, – сказал Глебов мечтательно.

– Завтра закуришь.

Багрецов улыбался. Завтра они продадут белье, променяют на хлеб, может быть, даже достанут немного табаку...

Последние новости