Navespro.ru

Дорога

Вечером в метро неприятно. Острее ощущается так волновавший Остапа Бендера атмосферный столб, давящий на уставшую от цифр, экранов, витрин, огрызков яблок на столах голову. Вы ведь знаете, что происходит с человеком в конце рабочего дня. В конце рабочей недели. Хочется отвернуться, уткнуться в белую подушку, зарыться в нее поглубже, предварительно закрыв дверь в комнату и ждать, пока уляжется чувство отвращения, пока перестанет мозолить взгляд каждая пуговица на чужой рубашке. Пока суп в тарелке перестанет казаться жирным месивом. Пока трава опять не станет зеленой, а солнце – желто-радостным.

На Китай-городе перебежать из одной мерзости в другую. Сосед лузгает семечки – господи, да когда же это закончится? Хуже семечек только вяленая рыба. Но рыба будет потом. А сейчас потная подмышка в лицо и запах перегара, доносящийся из всех щелей, оседающий в легких, как китайская пытка. Проверяю кошелек – на месте. Студенческий – тоже. В конце вагона целуются. И как им не противно? Впрочем, какое мое дело? Тем более она страшная. Отвернулся. Потная подмышка в лицо. Нет, уж лучше смотреть на целующихся. Хотя это еще вопрос, что лучше.

В Выхино вынесли из поезда. Рукой нащупываю задний карман – порядок. Билет брать не надо, он лежит в кошельке, бережно вложенный в отделение для визиток. А людская река бросает из стороны в сторону, как ручей после дождя бросает щепку-кораблик.

Юркнул в подземный переход – здесь можно немного отдышаться, вытереть пот, выступивший на лбу и чуть выше верхней губы. Над головой рокочет прибывающий метропоезд. Через минуту новая порция толпы будет штурмовать турникеты – торопливая мысль, проскользнувшая в голове, подтолкнула в сторону платформы, где людская стена обрамляет огромный кипящий муравейник. Короткий взгляд на расписание: следующая электричка до Черустей, после нее можно сделать глоток воздуха и нырнуть с новыми силами в Виноградовскую – она через 5 минут.

 - Беляши…

 - Свэжие пирожки: с кааапустой, с кааартошк, с мясом…

 - Мааарожное: раажок, крэм-брюле, Ленинградское…

Сквозь лай собак, огибая тележки, прилавки с ширпотребом, расталкивая людей, пробираюсь ко второму вагону, как партизан, прорубающий себе дорогу сквозь тайгу. Длинный гудок Черустинской – господи, как часто я слышу длинные гудки – прижимаюсь к середине платформы, чтобы вместе с потоком не влиться в поезд. Последний скрип тормозов, вагон замирает в секундном ожидании. Людская стена, словно волна прибоя, сначала откатывается назад, будто собирает подкрепление, а затем подается к краю платформы и начинает бурлить у дверей, как барашка у острых береговых камней, штурмует и без того переполненную электричку. Сквозь заплывшие, заплеванные желтовато-бурые окна видны как на старой кинопленке переходящие от стекла к стеклу счастливчики, занимающие последние свободные места, ручей просачивающихся в середину вагона пассажиров. Последний окурок летит из тамбура на платформу, с легким скрежетом захлопываются двери, защемляя куски одежды, раздается прощальный, немного жалобный гудок. Короткий рывок предшествует мерному, наваливающемуся, неизбежно нарастающему стуку колес, непоколебимому, как танк – кадры кинопленки поезда начинают сменяться все быстрее, превращаются в сплошную зеленую полосу, а затем все обрывается, резко и неминуемо, лишь звук уходящей электрички напряженно повисает над платформой, превращаясь постепенно в стрекотание, а затем в хрупкую тишину, изредка нарушаемую прибывающими и отчаливающими поездами метро. И вновь начинается обычная выхинская жизнь, постепенно наливающаяся соком в ожидании следующей электрички: бурлящий котел голосов сведенных здесь волею случая сотен людей.

Шаг вперед. Моя голова высовывается из толпы и глаза выискивают за горизонтом ту, что сейчас несется на всех парах от Плющево к Вешнякам. Может быть только минувшую Перово. Виноградовскую.

А она еще только замерла на Фрезере, словно набираясь сил перед ожидающим ее штурмом, как будто ощущая своим металлическим телом, что придется держать суровую оборону. Сколько безмозглых унизило ее своими «рисунками», сколько пьянчуг надругалось над ее тамбурами, сколько отбросов тащит ежедневно вот уже 20 лет на себе ее немолодой двигатель. «А двери! Боже мой, какие у меня двери: перекошенные, с выбитыми стеклами выцветшие на палящем летнем солнце, со сколотой недавним градом краской…».

Скрипнула – поехала, тяжело переваливаясь, как гусыня.

Зеленая гусеница выползает из-за горизонта. Вначале только рыжее мордастое пятно, а затем и все длинное, тощее зеленое тельце неохотно, лениво плывут сюда, навстречу моему лицу.

Один на один – только я и ее замершая в тигрином оскале хищная пасть, сжирающая шпалу за шпалой, как каток съедает метр за метром жаркого рыхлого асфальта, уже почти у самой платформы. Шаг назад.

В вагоне грязно, потно и неуютно. На старых деревянных скамейках пестрая подмосковная публика: бабушки с авоськами и кроссвордами, подвыпившие мужики, возвращающиеся с работы, дачники, погруженные в чтение, несколько сомнительных личностей в спортивных костюмах, наголо бритых, с лицами, наполненными глубоким философским содержанием, нарочито утомленные девушки с претензией на «гламур» - в широких темных очках и с немного уставшим к вечеру макияжем…

Обернулся назад – вяленая вобла.

Внутри все заскрежетало, заныло, захотелось порвать этот кусок промасленной газеты, в которую завернута она. Вобла. К которой тянуться жирные грязные пальцы, которыми потом вытирают нос, и скребут сальную голову.

Вон отсюда. Из этой гадкой электрички. Я не хочу больше этого видеть. Никого не хочу видеть. Слышите? Никого!

Выходя из вагона как бы отпихнул его ногой.  Это было несправедливо – она ведь ни в чем не виновата…

«В чем я могу быть виновата? Меня спроектировали, сварили на заводской линии, покрасили в зеленый цвет, чтобы возить на себе людей, каждый день, каждый божий день взваливать на себя эту тяжкую ношу. А получать от них пинки, издевательства, выслушивать ругательства – разве для этого я была создана? Разве для этого я исправно выполняю свой долг?»

И она уехала, обиженно скрипнув на прощание.

Я побрел в подземный переход, уставший и немного растерянный. Меня обгоняли – я остановился у стены.

 «Надо бы купить что-нибудь перекусить, а то до дома не доживу», - и полез вверх по ступенькам  из подземного перехода. Человеку всегда нужна цель.

Вам это будет интересно!

Последние новости