Navespro.ru

Давно мы с тобой не виделись, я и не думал, что через тринадцать лет снова встретимся. Несчастливое это число, тринадцать. Но после стольких лет ты такой, как и был, постоянно смеёшься от души, такой же разговорчивый и бойкий, да только в смехе твоём стало больше серьёзности. Ну а я… Тоже ведь не изменился?
- Как увидел тебя на улице, сразу узнал, ты всё такой же. Ни одного седого волоска!
- Что ты! Что ты! Постарел я уже! Больше десяти лет прошло и всё впустую, а ведь это самое драгоценное время в жизни человека, время молодости, когда ещё можно что-то делать.
Ты снова засмеялся, но вдруг резко остановился. Да, у тебя уже появились седые волосы на висках и на лбу… А ведь ты старше меня всего на два года. Говорят, когда человек достиг среднего возраста, то все дела уже остались позади, а мы уже перешагнули эти годы.
- Нет, нет. Ты прямо читаешь мои мысли. Для звания руководителя 60 лет – это мало, так что мы с тобой совсем молодые, - вот ты снова расхохотался, - есть у нас ещё порох в пороховицах.
- Правильно, мы ещё можем начать всё сначала. Вот, Мао Мао же поступил в аспирантуру и стал «большим учёным», - и снова ты расхохотался, а я засмеялся вслед за тобой.
Я уважаю тебя, ты столько пережил, а всё равно доволен своей жизнью.
- Но скажи мне, тебя и правда расстреливали? Я слышал это от Мао Мао.
- Да… Было такое дело. Чуть ни попал на доклад к старине Марксу, - ты сказал это серьёзно, без малейшей насмешке в голосе.
- Нуу…расскажи тогда, каков запах смерти?
Ты вздохнул и ответил:
- Это был не настоящий расстрел.
- И ты знал это с самого начала?
- Даа…это какая-то бессмыслица. Но в тот момент я и правда думал, что мне конец. Смерть не имеет запаха. Главное – не бояться её. Да дело-то было даже не в этом: обидно же умирать молодым, ведь ничего ещё не сделано. – И ты снова рассмеялся, - Тем более, столько невинных мёртвых душ! Меня и подавно не стоит считать.
Ты погрузился в молчание.
- Закурим! – Я дал тебе сигарету. Эххх…А ведь пятнадцать лет назад, когда мы только кончили университет, совсем не курили. А теперь по одной – две пачки в день выкуриваю, но ты-то уже тогда был заядлым курильщиком.
Мы закурили, дым стал обволакивать нас. Ты облокотился на диван, сделанный кем-то для моего младшего брата. И я вместе с тобой.
- Ночью они вытащили нас из коровника, мне тоже велели выкатываться. Я, едва успев одеться, «выкатился» и поехал за ними. Это была не единственная ночь, когда выводили через этот зал… Это была, своего рода, психологическая битва: некоторые пугались и тут же давали показания, а некоторые не могли после этого спать несколько ночей подряд, но не выдерживали и тоже сознавались. Я и тогда не думал, что они собираются меня расстреливать. Что до избиваний, то это не редкость. И я был к этому готов: надевал шерстяное бельё, которое смягчало удары, – и ты снова усмехнулся, - Они взяли меня в свой штаб геоотряда, штаб-управление. На самом же деле, никакого фронта не было. Всё проходило через стенку от столовой, где были бухгалтерии. Здесь было удобно допрашивать по ночам. Я был как раз в группе, которую вывели из коровника, а значит, полагалась плата, которую они всё равно забирали.
Да…Ты болтаешь всё так же, как и в те годы, когда мы с тобой ещё учились, снова рассказываешь всякие небылицы. А может, ты и правда пережил это? Ничего из этого я не сказал, но ты уже сам понял мои мысли и спросил:
- А не кажется ли тебе это смешным?
- Выжившие люди смотрят на прошлое нынешними глазами.
- Но мне уже тогда казалось, что это какой-то фарс, игра. Мне совершенно не казалось удивительным, что мне могут приписать чужую вину, ведь дядя мой жил в Америке, а значит, я шпион, так? Так…да к тому же у меня был трёхволновый радиоприёмник марки «Панда». Значит, я слушал английское радио, так? – твой рот искривился в улыбке, но ты не засмеялся. – Меня ввели внутрь, но бить не стали, а подвесили как свинью вверх ногами, вот тогда я почувствовал этот запах смерти. И перед глазами у меня всё поплыло. Я закрыл глаза и весь покрылся холодным потом. Тогда-то я пожалел, что надел шерстяное бельё. Вот эти ощущения я и испытывал в тот момент.
Ты ждал, что я скажу. А я ждал продолжения рассказа.
- Потом последовал допрос, и мне объявили о моём преступлении, а потом и приговор – смертная казнь. Я услышал, как щёлкнули затворы. Они сняли меня и разбили мне голову, велели взглянуть на приказ о смертном приговоре. Спрашивали меня, узнаю ли я своё имя? Конечно, я узнал. Над моим именем стояла красная точка, как над именем преступника, которому вынесли приговор в суде. И всё-таки я не верил, что меня могут вот так расстрелять. Они же учёные люди, а занимаются такими делами. Что скажешь, трагедия это или комедия?
- То время не поддавалось никакой логике.
- Жизнь стала непредсказуемой, но всё равно это была реальность, в которую ты сам не мог поверить.
- Может, если бы тебя расстреляли, то тебе не пришлось больше мучаться. Мы замолчали. Я почувствовал холод и открыл дверцу печи.
- Было вполне возможно, что меня расстреляют. Некоторые вот так и отправлялись на тот свет. Но к счастью, я ни с кем не враждовал. В мирные дни я, как и все занимался георазведочными работами. Все они вообще-то были хорошими людьми, только боялись за себя и за своё будущее. Движущим стимулом их было желание делать революцию. – Ты снова усмехнулся, но смех был беззвучный, не такой как прежде. За эти годы ты стал серьёзным. Беда твоя была в том, что ты постоянно иронизировал, а в те годы это считалось преступлением.
Я вспомнил, как тринадцать лет назад ты в последний раз прислал мне письмо. Так ты писал: «Если бы Маркс увидел, что люди переделали свою торговлю в его философию, он бы в гробу перевернулся». Я не ответил на него, думая, что ни в разговоре, ни в письмах тебе не следует прибегать к таким насмешкам, ведь политическая атмосфера стала крайне напряжённой, и можно было иметь большие неприятности. Через два месяца разразилась революция, которая принесла с собой огромные перемены. Кто не знает, как она искалечила жизни множества людей, поэтому я не решился посылать тебе письма. Однако я предвидел эту беду с тобой. И действительно, с тех пор от тебя не было больше писем.
- Смерть не страшна, но остаётся чувство горечи и сожаления, - сказал ты, - Они связали мне руки, а потом глаза, потащили в грузовик, который куда-то поехал. Меня стали допрашивать, признаю ли, что я шпион. Они дали мне на раздумье всего минуту. Я слышал шум леса в горах, звуки горного ручья, а потом щёлкнул затвор. Но я не чувствовал страха, хотя спина моя похолодела и кольнуло в сердце. Потом я перевернулся и упал, а на лицо прилипла грязь и земля. Знаешь о чём я тогда подумал? – И ты посмотрел прямо на меня.

Если бы я оказался лицом к лицу со смертью, то не смог бы быть так спокоен, я бы кричал, что не хочу умирать такой глупой смертью. Я бы очень громко кричал! И ты снова засмеялся.
- Ты помнишь, когда мы поступали в университет, всё лето готовились, читали книжки. Однажды, видимо, тебе надоело читать и ты поставил пластинку. Я крикнул тебе, чтобы ты перетащил граммофон к стенке. Мне тоже хотелось послушать. –Ты пытался разбудить мою память.
- Нет, не помню. – Жаль, но я и правда, не помнил.
- У тебя был скрипный концерт ми-минор Мендельсона. Ну как же ты не помнишь? Этот концерт особенно нравился мне. Жалко, что родные разбили пластинку, когда мы с тобой вышли.
- Тогда я был на волосок от смерти. Я понял, что хотел, но не мог пойти к тебе и поставить пластинку, так как жил за стенкой. Попросил вытащить тебя граммофон во двор. Но уже больше никогда не услышал концерт Мендельсона.
Я напел этот печальный мотив. Это был лейтмотив, которые я всё пытался понять. Ты же в ответ кивал головой. Мелодия эта то поднималась, то внезапно обрывалась и снова быстро взлетала. Это был призыв горячего чувства, устремлённого к идеалу, к светлому будущему. Да, да, он разбудил во мне воспоминания. Мы не виделись тринадцать лет, расстались на долгие годы, пройдя через огонь и воду, но тем не менее всё равно оставались близки.
- Я видел дважды тебя во сне, - сказал я, - В первый раз во время кампании «очищение классовых рядов», не помню, был ли то 67 или 68 год. Тогда обстановка была крайне напряжённой, и никто не знал, что произойдёт завтра. Митинги критиковали других и боролись с ними, и если ты прочитал хотя бы один иероглиф из «Цитатника Мао» неверно, то тебя вытаскивали и выставляли контрреволюционером. Таким я видел тебя во сне. И при всём этом ты дирижировал.
- Интересно.
- Ты повернулся ко мне спиной, прилёг в кресле, продолжая дирижировать, покачивая в такт головой.
«Восхитительно!», - ты наклонился ко мне, засмеялся и захлопал. Эххх…Здорово ты дирижировал! А ведь симфония была по структуре своей очень сложной, со множеством совершенно несовместимых звуков, эту мелодию очень трудно понять: она то как бы взлетала вверх, то затихала и снова повторялась. В этой мелодии неожиданно появлялись строгие мотивы, разные, всесокрушающие звуки, а потом снова рассеивались. И вдруг эта сложная мелодия опять улетела вверх и растекалась вширь, пытаясь найти выход.
- Это будто бы поэма! – вздохнул ты.
- Да, можно сказать и так. Поэма со своим настроением: словами такое выразить просто невозможно.
- Видно, такова жизнь нашего поколения, - согласился ты.
Вода в чайнике забурлила, оттуда вырвался горячий пар. Мы с тобой закурили.
- Уже больше десяти лет я не слышал этой симфонии, - сказал ты.
- Кстати! Ты так и не купил радиоприёмник? – и тут же я вспомнил, как трудно передать радиоприёмник тебе.
- После того, что случилось, уже никто не сомневался, что я шпион. Я работал с иностранными текстами, - ты кивнул в знак согласия, - мне даже купили «Большой англо-китайский словарь» под редакцией Чжэн Или, хотя тогда я мог бы использовать любой словарь, ведь я потерял все книги. Когда я вернулся, то отослал тебе 30 юаней и ты купил мне несколько справочников.
Ну и дела! Смерть нисколечко не напугала тебя, ты победил её.
- Ну… Какой ещё тебе приснился сон? По-моему, ты говорил о двух снах?
- Первый я помню очень чётко. После него осталось какое-то особенное впечатление. Он до сих пор стоит у меня перед глазами. Я пытался записать мелодию. К сожалению, сейчас я уже не помню нот, но зато остались яркие впечатления. Я подумал, если мы увидимся ещё раз, то непременно вспомню тот сон и расскажу. Он был какой-то сумбурный: я добрался до твоего дома. Вдруг появилась извилистая дорожка, которая привела меня к дому, из которого вас выселили, а потом я увидел дворик, в котором мы вместе играли в детстве. Я пришёл к тебе домой, увидел тебя и очень обрадовался. Мне так захотелось о многом с тобой поговорить, но в доме сидели люди. Разговора так и не вышло, тогда мы вышли на задний двор и начали ловить сверчков в разрушенной стене. После дождя небо стало тёмным, а во дворе остались мелкие лужи. Я рылся в стене, а тебя уже не было. Я никак не мог тебя найти и совершенно не помнил, куда ведёт извилистая дорожка.
- Даа…грустный сон, - с усмешкой сказал ты.
- Это уже старый сон, - ответил я, - Но в душе я с теплотой вспоминаю о нём. В комнате становилось жарко, оконное стекло запотело от холода.
- Осень 73-его года я вернулся и даже несколько раз проходил мимо твоего дома, но зайти не осмелился, так как боялся, что вы переехали и кто-то может узнать меня, а это могло доставить лишние проблемы вашей семье. Ведь я не был ещё свободен, мой вопрос висел в воздухе, но я посчитал, что можно вернуться домой, проведать родных.
- Хмм…а меня тогда отправили в какое-то горное ущелье. И только в 75-ом году я вернулся в Пекин, как-то навестил родных и долго слушал рассказ отца, который видел как его отец мёл улицы. Вот тогда я понял, что положение твоё не улучшилось. В тот раз я не знал, куда забросило вашу семью, а в уличный комитет пойти не решился.
- Мой отец умер 2 года назад. Мы пережили больше десяти лет революции, а ведь это была наша молодость.
- Ты помнишь «Хождение по мукам» Алексея Толстого? – спросил я.
- Перед экзаменами мы особенно не думали на какой факультет
записываться. Я уговаривал тебя пойти вместе со мной на филологический. Ты говорил, что ныняшняя обстановка не даёт возможности проверить всё на своём опыте. Правда, если не будет больших перемен в обществе, то не будет и большой литературы. Эпоха оставила нам большой творческий путь. Ты помнишь, о чём ещё мы с тобой говорили?
- Не будем больше спорить, - ты махнул рукой, - давай поговорим лучше о тебе.
- А обо мне и говорить нечего, меня не расстреливали и критике не подвергали, даже не избивали. Правда, в какой-то момент мне приписали вступление во фракционную борьбу, и на месяц отправили на перевоспитание. И даже когда я шёл в уборную, за мной был хвост. Они боялись, что я с кем-то могу связаться. Вот и всё.
- Даа…А когда было происшествие на площади Тяньаньмэнь ты был в Пекине?
- Был.
- В 65-ом году, когда меня расстреливали, я не чувствовал никакой боли. А позже произошли политические изменения, которых я с нетерпением ждал. Но я ничего не мог сделать. Когда я по радио услышал о «волнение на площади Тяньаньмэнь», то у меня сразу появилась надежда. Я думал, что смогу встретиться с тобой, узнать о том, что на самом деле происходит.
- Каждый день я ходил туда и много фотографировал.
- Мне казалось, что ты обязательно должен был быть там. Ведь ты литератор! Как ты мог пропустить такое событие?
Я засмеялся и сказал:
- Иногда, чтобы выбрать удачный кадр, я забирался на забор или фонарь, тогда-то меня и засекли.
- Как ты это узнал?
- Я ходил туда каждый день, и они тоже, одетые в синем пальто. Да мы уже узнавали друг друга.
- А потом не выслеживали?
- Слава Богу, я уже не маленький ребёнок, и просто сорвал номер с велосипеда.
Ты расхохотался.
- Ну и конечно же после этого ещё месяц не ездил на велосипеде. А через два месяца, которые я промотался неизвестно где, наконец вернулся.
- У тебя фотографий-то больше не осталось?
- Негативы были, но они покрылись плесенью. Я завернул их в фольгу, положил в пластмассовый пакет и закопал в землю.
Ты покачал головой: такова была наша жизнь. И я понял, о чём ты думаешь.
- Ты писал в те годы?
- Как сказать, писал, - ответил я, - Отправился добровольно в горы, чтобы не тратить зря время, надеялся найти там спокойный уголок, написать о своей жизни и своих переживаниях, но ничего не вышло. Мне постоянно казалось, что всё это лишь груда ненужной бумаги.
- И всё же почему ты не продолжал писать?
- Тогда я ещё не представлял, чем это всё кончится.
- Я понимаю, трудно пережить одиночество. Когда на расстреле…лишь миг и конец! А одиночество длится месяцами, годами. И победить его очень нелегко. Я уехал в одну деревеньку в горах, попарился в бане, слышал разную болтовню, но сам ни с кем не разговорил. Эхх…надо было описать всё, ведь это и есть жизнь, наша жизнь.
- После событий на площади Тяньаньмэнь я сжёг все свои рукописи.
- Как??? Вот жалко! Сколько же их было?
- Около 400 тысяч знаков. Но в последнее время я думал о таком конце: главный герой долго скитается по разным деревням в горах, но так устаёт, что останавливается в какой-то хижине, покрытой тростником. Кругом тишина: даже птицы не поют, неслышно насекомых. Рядом высокие горы, а над ними чистое небо, склоны заросли колючим кустарником. Главный герой забирается на скалу, и вот он уже стоит на ней и всматривается вдаль, а небо здесь такое спокойное и чистое.
- Прекрасно! А если это всё описать, то получится просто великолепно! Ты обязан написать это заново, - ты взволнованно заходил по комнате, потом остановился перед окном и протёр запотевшее стекло рукой, заглядывая в него.
- Обязательно, - сказал я, - теперь-то конец известен.
- Пошёл снег, - сказал ты, будто и не слышал моих слов, открыл окно. Дым от сигарет клубами уходил в форточку.
- Может, выйдем? – предложил ты.
Ветра на улице не было. Снежинки бесшумно падали на воротник. Твои тяжёлые сапоги с вывернутым наружу мехом промокли. Я догнал тебя и пошёл с тобой рядом, как в школьные годы. Почти каждый день мы возвращались той же дорогой.
- Как хорошо жить, ведь так? – неожиданно остановился ты, посмотрел на меня, но на этот раз не засмеялся.
- Конечно! Особенно, когда сам можешь выбрать свою судьбу, - ответил я.
- И правда, - ты был спокоен. Мы засмеялись, очень громко, засмеялись так, что люди, проходившие мимо, стали оглядываться на нас, ничего не понимая.

Вам это будет интересно!

Последние новости