Эмигрантское (незакончено)

23.05.2012

Если вы не видите за окружающим миром его прошлого, - писал Дмитрий Сергеевич Лихачев, - он для вас пуст. Вам скучно, вам тоскливо, и, в конечном счете, вы одиноки. В эту пустоту и одиночество вступает человек, оставляющий за спиной свою Родину, ступающий на чужую землю. Плач о потерянной Родине начинает страницы Священного Писания. Вся человеческая история понимается им как возвращение в дом Отчий, Чьей любовью и покровом мы пренебрегли и достояние Которого мы расточили в земле чуждей. В том изгнании, на которое мы себя обрекли, нас никто не ждет. И хоть нет еще отчетливого знания цены того, что остается позади нас, и не осознано еще чувство принадлежности той земле, на которой благословил нас родиться Бог, впереди уже начинает брезжить безотчетное чувство, что в этой своей новой жизни ты никому не нужен и ты сам за себя. А был ли ты кому-то нужен раньше? Вроде и раньше положиться можно было только на себя и, в лучшем случае, на несколько ближайших друзей, но в сердце почему-то все же живет смутное ощущение, что – нет, ты был нужен, и тебе был кто-то нужен, и что у тебя было то место, которое ты называл своим домом и он был для тебя крепостью. Но ты оставил ее – и ты безоружен, даже если ты вооружен. По своей ли воле или благодаря тому, что ты считаешь волей обстоятельств, ты сам вступил на этот путь и тебе идти по нему одному. Слава Богу, если рядом те, кто тебя любят. Их присутствие согреет тебя и утешит, но оно и возложит на тебя дополнительную ответственность – ты по-прежнему один, только теперь, за разрушенными тобой стенами твоей крепости, ты еще и единственная защита своих любимых.

Вспомнишь, не раз вспомнишь о своей прошлой жизни. Может быть, будешь сторониться тех, кто напоминает тебе о ней – избегать знакомств с русскими, даже избегать говорить на том языке, которому тебя учила мать. Может и насмехаться будешь над нелепостями и неприглядностью той Родины, которая воспитала тебя, хлебом земли которой ты вскормлен; искать слова пожестче и пообидней, чтобы хоть перед самим собой оправдать правильность сделанного тобой шага. Но вспомнишь, вспомнишь не раз, и не раз заплачешь, как плакал потерявший свой райский сад Адам. Как увидел он, распростертую перед ним землю, исполненную великих и малых камней и песка – огромную, мертвую, чужую, которую он не видел и не знал. Можно идти в любом направлении – и потому некуда идти; можно жить там, где захочешь жить – и потому жить негде.

И на границе той жизни, которую ты оставил, и той, которую думаешь иметь, тоже встанет хранитель. Это будет офицер иммиграционной службы, который не бросит на тебя ни одного лишнего взгляда сквозь стекло будки таможенного контроля, в которой он сидит с видом человека, имеющего только три нерушимые жизненные установки: что Америка, несомненно, это самое лучшее на земле место; что что-то фундаментально не так со всеми теми антиподами, которых угораздило родиться где-то еще; и, наконец, что он, он, одна нога которого утверждена на земле свободных, а другая, залихватски закинутая на стол, подошвой обращена ко всему остальному миру и лично к тебе, как к пока еще представителю последнего, - он является воплощением одновременно и Архангела Михаила, и Апостола Петра, и властью вязать и решить, правительством ему данной, он не применит воспользоваться – и он не даст тебе уйти, пока, стоя перед его будкой, и наблюдая, как внимательно и полупрезрительно он сканирует твой паспорт и затем анализирует результаты этого сканирования на экране компьютера, ты не поймешь, что перед глазами этого человека раскрывается вся книга твоей жизни, и не почтешь за счастье, чтобы следующей записью в этой книге стала печать Департамента Государственной Безопасности США: ADMITTED.

Сколько людей – столько дорог. Собранные игрой случая вместе в самолете, мы наполняем окружающее нас пространство атмосферой секретности – никто не хочет быть искренним, никто не откроет, что увлекает его в страну далече. В момент приземления заряд тайны разбрасывает людей сначала по разным коридорам таможенного контроля, а затем – дальше, дальше, прочь, на встречу новой жизни. Вот она – поблескивает пузатыми бортами чистеньких «Фордов» и «Линкольнов», зеркальными окнами офисных помещений, щеками тех самых лиловых негров, о которых писал Маяковский и пел Вертинский. Вот она – заглатывает равнодушно новое человеческое мясо и растворяет в толпах прохожих, в ритмичной смене контуров прямоугольных зданий, в череде сплетающихся и убегающих в разные стороны дорог. Вот она – у меня за спиной, а я стою в толпе встречающих, нервничающих, поглядывающих искоса на мой подрясник.

В детстве я очень любил аэропорты. После школьных занятий ездил в Пулково, любоваться, свесившись через парапет парковочной эстакады, на взлетающие самолеты; гулять по этажам, заходя в магазины, кафе и кинотеатр. Все было каким-то волшебным, и пахло как-то особенно, как будто под эту крышу самолеты и их кратковременные обитатели свозили со всего мира аромат разных стран.

Люди ходили немного сонные, людей было немного и казалось, что те, что остались, только что проводили тех, других, шумных и веселых, которые наверняка вот совсем недавно паковали здесь свой багаж, обнимали родственников на прощанье, обещали позвонить по прилете, и жалели, что пройдя таможенный контроль, уже нельзя вернуться и еще раз расцеловать тех, кто все еще машет тебе, но как бы уже из другой жизни. Они улетели, провожающие разбрелись кто куда, а их легкая грусть разлилась по питерскому небу плотным серым слоем облаков, по которым никогда нельзя с уверенностью сказать о том, какая же будет погода.

Navespro.ru

Социальные сети

Последние записи

Поиск по сайту