часть вторая

22.05.2012

Как свидетельствует мой опыт, ни беда, ни счастье, не приходят без предупреждения. Действительно, кажется, что они валятся на голову, как снежный ком в середине августа. На самом же деле их почти всегда можно узнать по едва заметным предупреждающим сигналам, ненавязчивым знакам, про которые чаще всего вспоминаешь уже потом. Как будто ткань реальности истирается, и в эти прорехи просачиваются кусочки грядущих событий: случайно услышанная фраза, надпись на стене, трещина в асфальте в виде руны… Думаю, наловчившись, вполне можно читать будущее по узору автомобильных покрышек, переплетении теней деревьев и цвету проезжающих машин. Я, одно время подумывал, не стать ли мне, ко всем своим прочим полу-мистическим увлечениям, гадателем, но отказался от этой затеи раз и навсегда, после напугавшего меня сна, который показался мне в некотором роде предостережением. Я увидел человека, лицо которого было закрыто плащом. Он был высок и худ; но худобой отчаянных парней, за которой чувствуется сила, и с которыми только идиот выйдет драться. Мы стояли на небольшой арене, друг напротив друга, как дуэлянты. Воздух вокруг был полон голосов, многие из которых казались знакомыми. «Вот он, вот он!» - вскликивали голоса. Их тон был скорее дружелюбным, и любопытствующим, как будто они рассматривали забавную зверюшку, котенка или щенка. Стоящий напротив меня протянул мне руку, и на его указательном пальце сверкнул перстень – крупный перстень с большим черным камнем, который не давал мне покоя еще несколько дней: я даже пытался его зарисовать, чтобы избавиться от наваждения, но тщетно. Он повел меня за собой по крутой деревянной лестнице; старые ступени скрипели под нашими ногами, за спиной жужжали и хохотали растревоженные голоса. Лестница кончилась, и мы вышли на воздух. Казалось, мы стояли на крыше высокого здания или башни, но места я не узнавал. Во сне так практически не бывает, но я чувствовал кожей холодный февральский ветер и ощущал запах снега. Мой спутник подвел меня к краю. Вокруг было темно, как в чернильнице, и я старался ступать осторожно, боясь оступиться. Бездна внизу покрылась легкой рябью, и стала густой и жидкой как нефть. На поверхности светлыми всполохами проступало изображение. Внезапно я понял, что это мое лицо, но гораздо старше. Я инстинктивно наклонился, чтобы получше разглядеть картинку, и в этот момент мой сопровождающий чувствительно толкнул меня в спину. Я потерял равновесие и полетел вниз. Мой двойник открыл рот, и я разглядел у него во рту старческие желтоватые непрочные зубы, белесую поверхность вялого языка, бледные десны и глотку, которая уходила в бесконечность, закручиваясь воронкой. Я заорал от ужаса, и проснулся в ледяном поту, чуть не свалившись с кровати. После этого сна, и неотвязного ощущения недоброго буравящего взгляда в спину в течение нескольких последующих дней, я пришел к выводу, что нос у меня еще не дорос до того, чтобы вглядываться в бездну. Иначе бездне может прийти в голову начать вглядываться в меня, а этого мне теперь уже совсем не хотелось. Сейчас, конечно, все это кажется полной чушью – и сон, и попытки узрить будущее, и мой метафизический ужас; но тогда все это показалось реальным, как табуретка. Вполне возможно, что описанные события могли бы отвадить меня и от привычкек покуривать кальян и играть в компьютерные игры на ночь глядя, но так далеко я в своих выводах не пошел. Но я до сих пор твердо уверен, что будущее гораздо ближе, чем кажется. Или чем хочется, как посмотреть.

Первая ласточка грядущих событий прилетела ко мне в конце мая. Я наслаждался «ленивой субботой», которую позволял себя раз в пару месяцев. «Ленивая суббота» - день, когда я отлынивал от любых полезных дел, нужных встреч и всего «практичного». Шатался, нога за ногу, по городу, заходил в кофейни, ходил один в кино на утренний сеанс, пока не набежали любители «главнейшего из искусств» с ведрами поп-корна… Прогулявшись по парку, и ошалев от нежного весеннего ветерка, я подошел к припаркованной машине. На лобовом стекле красовался небольшой бумажный прямоугольник. «Рекламка», - лениво подумал я, но рассмотрел бумажку, прежде чем бросать в урну. Круглым почерком на бумажке было выведено «close». Я пожал плечами. В студенческие времена, изучая многочисленные языки, включая замудренный китайский, я сам не раз вырезал такие прямоугольники из твердой бумаги. Пишешь с одной стороны иностранное слово, с другой – перевод, и перебираешь такие карточки, когда выпадает свободная минутка – в троллейбусе, в кафе, и даже когда ждешь на свидание запаздывающую пассию. В общем, очень полезная штука, рекомендую.

На этой карточке перевода не было. Вероятно, нерадивый студент так и потерял беднягу, не закончив трудов. Close – одно из нелюбимых мной в школе многозначных слов, на которые словарь выдает страниц 16 разнообразных значений. Я сходу вспомнил три: «близко», «закрывать» и «потайной». Почему-то сунул бумажку в карман брюк, и забыл о ней надолго.

Вторая «ласточка» была уже размером с летящего пингвина, и ее нельзя было так просто проигнорировать. После того, как несколько месяцев назад мне в квартиру провели «выделенку», я практически перестал выключать свой верный лаптоп. Когда я вернулся домой, «аська» мигала новым сообщением.

«Привет!!!!!» - с бодрыми вопросительными знаками писала моя старинная, университетских времен еще, приятельница Софья, которую я не видел лет пять, это минимум. И следующим сообщением, совсем уж немыслимое: «Не хочешь погостить у меня тут?»

Когда-то с Софьей мы были, что называется, «не-разлей-вода», просиживая на общей лавочке разные лекции: я какую-нибудь историю философских учений, а она – молекулярную биологию. Компания моих университетских приятелей была пестрой, шумной, творческой («творящей и вытворяющей», как говорил наш преподаватель культурологии) и… очень читающей. Среди нас всегда бродили творческие личности, разной степени волосатости и непризнанности, мы и сами все время что-то писали, сочиняли стихи и прозу, песни и даже письма, и … читали, читали. Я практически не застал времен «самиздата», но хорошие книги и во времена моей юности хоть и были теоретически доступны, но на практике оставались редкостью. Сияющая звезда эры электронных библиотек еще не показалась над горизонтом, но находились-таки энтузиасты, готовые не только копировать, но и на редком тогда еще звере – компьютере - а то и на родительской пишущей машинке перепечатывать заветные тексты. Как сейчас помню две самопальные брошюры, которые я прочитал взахлеб: «Кайф» Владимира Рекшана, лидера группы «Санкт-Петербург», отпечатанный на желтоватой шершавой бумаге, пахнущей дымом сигарет, в пятнах вина и кофе, и третий том «Властелина Колец». Так как на первые два тома стояла безнадежная очередь, я не выдержал ожидания и кинулся жадно читать с третьего. Взять книгу «на ночь», и передать утром следующему жаждущему тогда было обычным делом. Читали все, что можно было достать – «Пену дней» Виана сегодня, «Опыты» Монтеня завтра.

Софья была симпатичной неяркой блондинкой со смешливыми глазами. «Санкт-Петербуржский нежный тип», - говорил друг мой Макс с видом знатока, и присвистывал. Не знаю, на мой вкус для Питера она была слишком теплой: не «горячей штучкой» в пошлом смысле этого определения, не обжигающей, как огонь, а именно теплой, как нагретый солнцем камень или свежий хлеб. В те же студенческие времена, начитавшись Кастанеды, мы воображали себя шаманами, и ходили в горы «заряжать талисманы солнцем», благо до гор было всего-то час на автобусе, и потом пешком, насколько хватит сил. В тот день я не пошел далеко, но быстро обнаружил плоский камень, похожий на гранит. Я положил на камень в янтарь; он выпал из старого серебряного кольца, которое моя бабка много лет передала матери, и был довольно потертым, но в нем еще можно было разглядеть прозрачное тельце мухи. С этим кольцом были связаны какие-то сентиментальные воспоминания женской половины семьи, но я о них не знал. Мать хранила камень в шкатулке со всякой женской мелочью, откуда я его стянул еще лет в десять для каких-то пацанячьих нужд. В школе, на уроках физики я его тер тряпочкой, проверяя на наличие электричества – «если бы я знал, что такое электричество…», потом благополучно забыл о нем на несколько лет. Потом я счел его крайне подходящим для моих экспериментов уже в области духа. Я вернулся в город около пяти, янтарь висел на шее в петле из кожаного шнурка. В тот вечер я встретил Софью, и подарил ей этот янтарь, потому что он был в точности таким же, как она.

В нашей компании всегда было немало привлекательных барышень. Девушки тогда приходили с одними героями, оставались с другими, через неделю были влюблены в третьих. Как ни по-старперски это звучит, тогда в этой неразберихе тел и душ не было пошлости – все были взаправду влюблены, весна казалось вечной, БГ пел, а нам хотелось танцевать: «я мог остаться цел, но это не в правилах цирка, мог бы остаться цел, но это не в моих свойствах, мог бы признаться в любви, я мог бы признаться тебе в любви, но разве ты этого хочешь, и разве это что-то меняет? Это просто наши танцы на грани весны… »

Такой пограничной ночью, сидя на полу небольшой комнатки с еще более маленькой верандой, где наш приятель, Плохиш, умудрялся утраивать вечеринки человек на пятьдесят, я увидел Софью. В тот день был квартирник, играли три группы – две наши, университетские, и еще два брата, почти неразличимые, худенькие и волосатые, в черных майках; их я не знал. К слову, говорят, что потом они добились чуть ли не международной славы, уехали куда-то за границу, и открыли там гитарную школу – но тогда я их как-то не запомнил даже.

Софья сидела, скрестив ноги по-турецки, в потертых джинсах и зеленой линялой майке с надписью «make love no children» и улыбающимся сперматозоидом. Вокруг ее шеи был свободно повязан широкий розовый шарф, на тонком запястье – многочисленные цветные феньки, на руке – крупные кольца. Я никогда не был особенным поклонником девушек-хиппи. Не то чтобы я был против того, что эти нежные создания говорили потоком сознания, писали стихи, смеялись и плакали без повода, но я тогда предпочитал девушкам в джинсах девушек в платьях, запах духов запаху индийских благовоний, и уставал от их чрезмерной открытости миру, которая часто переходила то в экзальтацию, то в истерику. Я тогда играл и в рок-н-ролл, и в искусство. Но, вероятно, если бы жизнь сложилась по-другому, я мог с тем же успехом играть во что-нибудь другое. Не знаю, может быть я был поддельным героем и все го лишь игроком; но я играл честно.

В эту ночь кто-то принес пакистанской музыки, как приносят конфет к чаю – экзотическая восточная взвесь с барабанами. Софья неторопливо встала, выпуталась, как бабочка из кокона из своего шарфа, и пошла танцевать. И даже по прошествии лет я не могу сказать, танцевала ли она хорошо. Но те несколько минут, пока ей не надоело, и она, тряхнув собранными в хвост волосами, не пошла на кухню взять кофе, я видел только ее. В ней был и горячий жар полдня, и чернильная темнота южной ночи, и Южный Крест, и нагретый белый камень мостовых, и сторожевая башня, и минарет, проткнувший небо, и следы на песке, оставленные женщиной, закутанной в темные одежды, и пряности восточной лавки, и дым ночного костра. Ближе к утру я пошел ее провожать. Она жила в старом центре, в лабиринте и маленьких улочек и старых невысоких домов, где подъезды уютно пахнут кошками, на одном из окон всегда стоит пыльное алоэ, в палисадниках аккуратно высажены цветы, а к подъезду приходится пробираться через паруса вывешенных на просушку ветхих простыней. Во втором по счету от левого подъезде со скрипучими ступенями я отдал ей янтарь, потому что она была совсем как этот камень. Она удивилась, и сказала, что больше всего она боится стать мухой в янтаре, остановиться, замереть в неподвижности, и стать обычной, самой обычной. Я пожал плечами; наверное, в глубине души я не считал себя кем-то особенным, и ее порыв был мне, пожалуй, непонятен. После этой летней ночи, проведенной в блужданиях по путаным улицам города, мы не с тали любовниками. Софья стала моей почти что сестрой, с ней было тепло и уютно, я провел на ее кухне и на продавленном диване в ее гостиной изрядный кусок своей жизни. Но она была как камень, нагретый солнцем, и как теплый хлеб. Я не испытывал к ней страсти, и она, пожалуй тоже. Поэтому мы оставались друзьями, за исключением одной ночи, случившейся в декабре, но это было не в счет: она была несчастлива, очень несчастлива, а я был один. Утром, когда я проснулся, на подушке отпечатался запах ее кожи, похожий на корицу. Теплые камни плачут корицей, - отстраненно подумал я. но этот эпизод не омрачил нашей дружбы, и мы никогда о нем не говорили.

Софья продолжала бежать, как она и говорила, как будто боялась остановиться и стать той злополучной мухой в янтаре. После университета, который она, в отличие от меня, закончила, Софья почти сразу уехала по чудом попавшему ей в руки гранту с группой международных студентов в Антарктиду: то ли метить пингвинов, то ли наблюдать китов, то ли вовсе считать северные сияния, и надолго исчезла из поля зрения в сияющих снегах шестого континента. Через пару лет от нее пришло восторженное электронное письмо. Она подвизалась в Бостонском университете на какой-то малозначительной, но чрезвычайно перспективной околонаучной должности. Там, же она, вроде, выскочила замуж за такого же околонаучного типа – улыбчивое лицо в веснушках на нечеткой фотографии. Не скажу, что ее брак причинил мне боль, но уязвил меня, как укус пчелы в сердце. Будучи наивными эгоистами, мы полагаем, что имеем какие-то необъяснимые права на тех, с кем нас свела жизнь, хоть и признаем, что даже на собственную жизнь наши права сомнительны, их приходится делить, добровольно или не очень, с судьбой и всеми теми, кто претендует на наше время, привязанность и заботу.

Следующие картинки, пришедшие от Софьи, были уже были с юга Франции. Они сопровождались нежным письменным щебетом «ах, какое там вино, мы смотрим замки и обедаем в домах у простых французских крестьян». Я тогда, помню, испытал мимолетную белую зависть – вроде, железный занавес давно пал и с нашей стороны, но у нас по-прежнему «только дубли были простые», а с французскими крестьянами все еще было сложно. В общем, несколько лет мы обменивались редкими сообщениями; как-то просидели короткую ночь в кофейне в Шереметьево, где оба оказались одновременно и почти случайно… Зная географическую непредсказуемость своей подруги, «тут» - могло означать что угодно, от австралийского рифа до африканской пустыни.